«Психологическая газета» продолжает публиковать материалы-пособие проф. Марка Евгеньевича Бурно, предназначенное для врачей и клинических (медицинских) психологов для работы в Терапии творческим самовыражением М. Бурно (ТТСБ) с тревожно-депрессивными пациентами. В первой статье цикла было представлено предисловие к пособию и первое занятие, а также список литературы. Второе занятие посвящено краткому повторению существа ТТСБ и классическому учению о характерах. Третье занятие было посвящено терапии творческим общением с природой людей с синтонным (сангвиническим) характером. Четвертое занятие — терапии людей с замкнуто-углублённым (аутистическим, шизоидным) характером. Пятое занятие описывает терапию творческим общением с природой людей с тревожно-сомневающимся (психастеническим) и застенчиво-раздражительным (астеническим) характерами.
Картины для занятий подобраны врачом-психотерапевтом Аллой Алексеевной Бурно.
Шестое занятие. О терапии творческим общением с природой людей с напряжённо-авторитарным (эпилептоидным) и мозаичным эпилептическим характерами
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826–1889)
Из сказки «Коняга» (книга «Сказки»)
Пыльный мужицкий просёлок узкой лентой от деревни до деревни бежит; юркнет в посёлок, вынырнет и опять неведомо куда побежит. И на всём протяжении, по обе стороны, его поля сторожат. Нет конца полям; всю ширь и даль они заполнили: даже там, где земля с небом слилась, и там всё поля. Золотящиеся, зеленеющие, обнажённые — они железным кольцом охватили деревню, и нет у неё никуда выхода, кроме как в эту зияющую бездну полей. Вот он, человек, вдали идёт; может ноги у него от спешной ходьбы подсекаются, а издали кажется, что он всё на одном месте топчется, словно освободиться не может от одолевающего пространства полей. Не вглубь уходит эта малая, едва заметная точка, а только чуть тускнеет. Тускнеет, тускнеет и вдруг неожиданно пропадает, точно пространство само собой её засосёт.
Из века в век цепенеет грозная неподвижная громада полей, словно силу сказочную в плену у себя сторожит. Кто освободит эту силу из плена? Кто вызовет её на свет? Двум существам выпала на долю эта задача: мужику да Коняге.
Николай Семёнович Лесков (1831–1895)
Из рассказа «Зверь»
Перед домом дяди за широким круглым цветником, окружённым расписною решёткою, были широкие ворота, против ворот посреди картины было вкопано высокое, прямое, гладко выглаженное дерево, которое называли «мачта». На вершине этой мачты был прилажен маленький помостик, или, как его называли, «беседочка».
Из числа пленных медвежат всегда отбирали одного «умного», который представлялся наиболее смышленым и благонадёжным по характеру. Такого отделяли от прочих собратий, и он жил на воле, то есть ему дозволялось ходить по двору и по парку, но главным образом он должен был содержать караульный пост у столба перед воротами. Тут он и проводил большую часть своего времени или лёжа на соломе у самой мачты, или же взбирался по ней вверх до «беседки» и здесь сидел или тоже спал, чтобы к нему не приставали ни докучные люди, ни собаки.
Жить такою привольною жизнью могли не все медведи, а только некоторые, особенно умные и кроткие, и то не всю их жизнь, а пока они не начинали обнаруживать своих зверских, неудобных в общежитии наклонностей, то есть пока они вели себя смирно и не трогали ни кур, ни гусей, ни телят, ни человека.
Медведь, который нарушал спокойствие жителей, немедленно же был осуждаем на смерть, и от этого приговора его ничто не могло избавить.
Лев Николаевич Толстой (1828–1910)
Из автобиографической трилогии. Части «Отрочество» и «Юность».
Из «Отрочества». Глава II. Гроза.
Из «Юности». Глава II. Весна.
Николай Алексеевич Некрасов (1821–1878)
Роскошны вы, хлеба заповедные
Родимых нив, —
Цветут, растут колосья наливные,
А я чуть жив!
Ах, странно так я создан небесами,
Таков мой рок,
Что хлеб полей, возделанных рабами,
Нейдёт мне впрок!
В столицах шум, гремят витии,
Кипит словесная война,
А там, во глубине России —
Там вековая тишина.
Фёдор Михайлович Достоевский (1821–1881)
Из книги «Записки из Мёртвого дома»
Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859)
Из автобиографической книги «Детские годы Багрова-внука» (1858). Из главки «Первая весна в деревне».
Художники
Иван Иванович Шишкин (1832–1898)
И. Шишкин. Рубка леса. 1867.
Василий Иванович Суриков (1848–1916)
В. Суриков. Енисей у Красноярска. 1909.
Пример заключения ведущего занятие
Существо напряжённо-авторитарного (эпилептоидного) характера — сердито-напряжённая авторитарная (властная) прямолинейность (в отличие от сомнений, раздражительности тревожно-напряжённых психастеников, астеников, тревожных циклоидов), — прямолинейность, спаянная с мощными влечениями, взрывчатостью, острой чувственностью. Прямолинейностью мысли, чувства объясняются неуклонное стремление к справедливости, более или менее выраженные обстоятельность мысли и вязковатость чувствования, «припадание» (термин В. Е. Смирнова) к деталям, порою к мелочам. Это выразительно отличает эпилептоидов (эпилептоидных акцентуантов) от живых мыслью и чувством людей, живостью своей способных схватывать, выделять главное (живо обобщать и чувствовать суть происходящего вокруг). Вязковатость (солидность) сказывается и в движениях, и в способности решительно, не сомневаясь, действовать или мощными волевыми усилиями сдерживать свою взрывчатость, когда разразившийся гнев может тебе же повредить. Мощные влечения сказываются и стремлением к отборным, утончённым кушаньям, и стремлением мощно сексуально овладевать женщиной, нередким стремлением женщины такого склада, чтобы ею по-хозяйски, воинственно овладели, и склонностью к азартным играм. Безнравственность безнравственного эпилептоида обычно обнаруживается сосуществованием в нём жестокости и угодливости.
Когда сердитость-агрессивность сплавляется с душевной дефензивностью (некоторой тревожностью, сомнениями, даже известной беспомощностью), перед нами чаще нравственный эпилептоид в духе Шишкина, с нежностью любившего лес до сложных особенностей коры деревьев, которые изучал и изображал, до мягкого волшебного света подробно выписанных коряг на его картинах. Конечно же, немало и по-своему добрых, порядочных, истинно (не ложно) справедливых эпилептоидов и без выраженной дефензивности (психастеноподобности), например, разнообразных нравственных руководителей. Физиономия зла безнравственного эпилептоида понятна и без объяснений. Нравственный напряжённо-авторитарный человек напряжённо-сердито раним, когда его недооценивают, обычно предан добрым традициям, тянется к изучению истории, вообще к прошлому, местам детства, старым фотографиям. В отношениях с природой обнаруживает и свою хозяйственность, и сочувствие к несчастным животным, угнетенным людям (Салтыков-Щедрин, Лесков, Шишкин), при том что одновременно склонен к охоте, конному спорту (вообще к спорту как справедливой борьбе), к дрессировке собак и т.п. Эпилептоиды нередко мучаются сверхценными идеями (особенно ревностью), и важно, понимая это, давать им как можно меньше поводов, которые могли бы эти идеи возбуждать.
Понятно, что эпилептоиду особенно близко, созвучно в природе что-то могучее (дубы Шишкина). Всё в природе в творчестве эпилептоида обстоятельно напряжено. У писателей природа чаще «подспорье» для изображения мощных переживаний, силы или низости натур, их страстей (Салтыков-Щедрин, Лесков). Подобное, — например, и у художника Сурикова.
По-видимому, напряжённая прямолинейность без дефензивности (психастеноподобности) не способствует проявлению в творчестве духовной неповторимости, предрасполагает к натуралистичности. Эпилептоидный характер уводит здесь и художника, и писателя от одухотворённости к изображению быта, к крепкому народному языку, изображению жестокостей жизни, исторических событий, к другому важному для нас (Мельников-Печерский, Лесков). Всё это гораздо слабее изображают одухотворённые. Не так мягко дышит своей духовной неповторимостью у эпилептоидов и природа. Пейзаж изображается нередко хмуро застывшим, тяжелокровным. Цветы, яблоки красочно приземлёнными, закруглёнными (например, художественный стиль «бидермайер»).
Агрессивная напряжённость эпилептоидов нередко смягчается в общении с домашними животными. Так, хмуро-раздражительная эпилептоидная женщина сообщает гостям, что «служит» своему коту, называет его своим хозяином и всё ему прощает. Эта смешная и для неё самой понарошечность её успокаивает-утешает.
Итак, мы говорили о напряжённо-авторитарных (эпилептоидных) людях, о таких творцах. Кто же есть по характеру другие напряжённо-авторитарные творцы, кроме тех писателей, художников, которых мы уже вспоминали на этом занятии как эпилептоидных? Какие характеры у Л. Толстого, у Достоевского, Некрасова, Аксакова? Это всё писатели, страдавшие эпилепсией. Люди с мозаичными эпилептическими характерами.
Существо эпилептического характера — в особенной мозаике (смешении) характерологических радикалов. Это мозаика радикалов в ядре характера, а не просто внешнее наслоение иного характерологического на стержневой характер. Особенность этой мозаики — в пронизанности, насыщенности радикалов смешением повседневной мощной раздражительности с характерным напряжённым человеколюбием или неприязнью к человеку (со сгущённой психологической обстоятельностью). Не было бы всего этого в их творческом изображении движения души — не было бы предсмертных переживаний толстовского Ивана Ильича, не было бы нескончаемых углублённых диалогов в поисках зла в прозе Достоевского.
Эпилепсия (с древнегреческого — «внезапно падать, как бы по велению сверху») есть хроническая болезнь с судорожными и бессудорожными пароксизмами (неожиданными приступами), особыми изменениями личности, особыми эпилептическими психозами. Тут совсем не обязательны судорожные припадки. Приступы (пароксизмы) могут быть приступами ярких воспоминаний, уносящими из реальности (у Аксакова), состояниями тоскливо-злой подозрительности-раздражительности со страхом (у Толстого), приступами злой тоски с ненавистью к себе (у Некрасова). И т.д. Эти бессудорожные формы эпилепсии называют скрытой (латентной) эпилепсией. Эпилептические психозы могут быть депрессивными, дисфорическими, бредовыми с жизненным или сказочным, религиозным и т.д. содержанием. Эпилептические особенности личности похожи на эпилептоидные, но в искажённом гротеске. Тут тоже часто напряжённая, вязковатая, обстоятельная авторитарность, но в своей сгущённости. Например, восторженная пищевая обстоятельная чувственность в прозе Аксакова. Кстати, способная возбуждать вялую чувственность в депрессивно-апатических людях. Однако главное здесь — это, повторяю, особенное смешение (мозаика) характерологических радикалов в эпилептической душе. Радикалы психастенический, аутистический и другие могут теснить, прикрывать собою радикалы агрессивно-эпилептоидные и способствовать становлению недосягаемо высокой земной нравственности, человечности. Хотя и странноватой для многих трезвых практиков. Вязковатая агрессивная характерологическая эпилептоидность, хотя бы прожилками, способна здесь незаметно проглядывать из-за других радикалов. Проглядывать соединением сердитой, напряжённой раздражительности и обстоятельной утончённо-дружелюбной, порою даже чуть угодливой или детской, беспомощной расположенности к людям. Это проглядывает сквозь выраженную нравственно-благородную, добрую психастеноподобность, например, князя Мышкина. На него был весьма похож сам Достоевский в своей молодости. Выразительные сдвиги картины личности с возрастом характерны для эпилептика: болезнь движется — природная душа (вместе с характером ) изменяется. Земное в эпилептике, однако, чувствуется почти всегда. Даже если сосуществует со способностью веровать в бесформенный Дух-Добро (благодаря аутистическому радикалу).
Психастеноподобность Льва Толстого так углублённо-обстоятельно уходит в душевный, духовный мир (свой и героев толстовской прозы), так объёмно-детально и сурово наблюдает за размышлениями и размышлениями о своих размышлениях, что это сердило в своё время синтонного Тургенева, следующего в творчестве по пушкинской дороге. Это и сейчас отталкивает от Толстого немало читателей. Другим это психологическое «перебарщивание» помогает понять себя. А в позапрошлом веке «молодое литературное поколение, к которому принадлежал Чехов, признало своим вождём не Тургенева, а Толстого» (Лакшин В. Я. Лев Толстой и А. Чехов. М.: Советский писатель, 1963. С. 392).
Эпилептоидные и эпилептические творцы способны, по опыту своей жизни, изображать во всю силу мощные влечения-страсти (Салтыков-Щедрин, Лесков, Достоевский, Толстой, Некрасов, Аксаков, Шишкин, Суриков).
Толстому и Достоевскому за мощь их подробностей благодарно человечество. Но это и мощь азартных игр.
Сам я слишком мало помогал больным эпилепсией, могу опираться лишь на нечастые консультации эпилептиков в потоке. Это особая область в психиатрии и неврологии (эпилептология), требующая сосредоточенных и долговременных психотерапевтических занятий с пациентами. Моей жизни на это не хватило. Не могу даже с уверенностью выбрать-предположить из одарённых больных эпилепсией известных живописцев природы. Но могу сказать из своего психотерапевтического опыта, что приёмы, которые создал В. Е. Смирнов для лечения больных эпилепсией, неплохо помогают и напряжённо-авторитарным (эпилептоидным) пациентам.
Подробнее по теме этого занятия — см.: 6, с. 182–202; 7, с. 26–30; 11, с. 22–23; 19, с. 199–201.
Все изображения приведены в образовательных целях. Список литературы опубликован в первой статье цикла. — прим. ред.
