Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 20 декабря 2021 года; проверки требуют 9 правок.
Социальная ингибиция (лат. — останавливать, сдерживать; англ. ) — понижение эффективности производимых действий индивида в присутствии посторонних зрителей. Наблюдатели могут быть реальными или воображаемыми. Феномен тесно связан с эффектом фасилитации, который имеет полностью противоположный механизм воздействия, поэтому зачастую исследователи рассматривают оба эффекта неотрывно друг от друга.
В основном, последствия социальной ингибиции или социальной лени проявляются во время групповой работы.
Критика и альтернативные точки зрения
Феномен социальной ингибиции изучен не до конца и с завидной регулярностью привлекает внимание исследователей, регулярно проверяя и перепроверяя различные аспекты процесса. Последнее крупное исследование проводили в 2014 году, были изучены особенности социальной ингибиции у больных аутизмом. Пока в целом о феномене можно сказать наверняка, что его нельзя рассматривать отдельно от случаев, в которых он проявляется.
Влияние на методики управления коллективом
Эффекты социальной ингибиции и фасилитации — одни из основных проблем методики управления коллективом. В коллективной работе значительную роль играет уровень развития группы. К примеру, наблюдение за высокоразвитыми как в психологическом, так и в социальном плане коллективами сказывается только положительно, особенно это касается сложных задач, имеющих разные варианты решения. То есть построение сильной команды является основным условием для работы с подобными задачами.
Социальная ингибиция в спорте — это явление, когда спортсмены испытывают на себе негативное влияние присутствия аудитории, которое может проявляться в снижении самооценки и результативности. Исследователи уделяют много внимания данному феномену в разных видах спорта, с разными типами аудитории.
Таким образом, важно отметить, что результаты могут варьироваться в зависимости от вида спорта, в том числе, например, от его принадлежности к динамичным (футбол, баскетбол) или статичным (шахматы, шашки и т.д.)
Весьма интересной является связь между социальной ингибицией спортсмена и пандемией COVID-19. Из-за ограничений было невозможно проводить очные спортивные соревнования, многие спортсмены тренировались онлайн, в одиночку, что могло привести к росту страха перед очными выступлениями перед незнакомыми зрителями.
Также во время пандемии выдалась хорошая возможность для исследователей посмотреть, как в домашних условиях, но без болельщиков выступит команда.
Следовательно, результат спортсмена и эффект, оказываемый на него аудиторией, зависит не только от вида спорта, но также от зрителей: “домашние”, чужие (когда спортсмены выступают не у себя дома, на чужой территории), поддерживающие и оказывающие давление.
Эта статья — об эмоциональном процессе. О психическом расстройстве см. Тревожное расстройство.
Запрос «Беспокойство» перенаправляется сюда; о повести братьев Стругацких см. Беспокойство (повесть).
Трево́га, беспоко́йство — отрицательно окрашенная эмоция, выражающая ощущение неопределённости, ожидание отрицательных событий, трудноопределимые предчувствия.
В отличие от причин страха, причины тревоги обычно не осознаются, но она предотвращает участие человека в потенциально вредном поведении или побуждает его к действиям по повышению вероятности благополучного исхода событий. Тревога связана с бессознательной мобилизацией психических сил организма для преодоления потенциально опасной ситуации.
Для тревоги (и для многих форм страха) в большинстве случаев характерен следующий ход мысли: человек находит в своём прошлом или из окружающей жизни примеры неблагоприятных или опасных событий, а затем переносит этот опыт в своё будущее.
Например, человек, завидев вдалеке собаку, вспоминает, что когда-то его уже кусала собака, и у него возникает страх перед повторением подобной ситуации. Или однажды чиновник получил замечание от начальника. Теперь, заходя в кабинет шефа, он испытывает сильный страх в ожидании очередной неудачи. При этом человек может испытывать страх и тревогу по поводу событий, которые случились не с ним, а с другими людьми или вообще были выдуманы.
Иногда подобный механизм образования приводит к возникновению абсурдных страхов, которые тем не менее оказывают очень сильное негативное влияние на психику человека. Многие люди не могут спать от страха, посмотрев на ночь триллер или фильм ужасов. При этом они понимают, что фильм был всего лишь плодом воображения сценариста и режиссёра, а монстры были результатом компьютерной графики или искусной игры загримированных актёров, но люди всё равно продолжают испытывать тревогу.
Достаточно выраженная тревога включает два компонента:
Тревожность иногда усиливается чувством стыда («Другие увидят, что я боюсь»). Важным аспектом «тревожного» мышления является его выборочность: субъект склонен выбирать определённые темы из окружающей жизни и игнорировать остальные, чтобы доказать, что он прав, рассматривая ситуацию как устрашающую, или, напротив, что его тревога напрасна и не оправдана. Тревожность может вызывать спутанность и расстройства восприятия не только времени и пространства, но и людей, и значений событий.
Тревога и страх
Основная статья: Страх
Многие исследователи проводят между тревогой и страхом ряд принципиальных различий, касающихся и происхождения этих феноменов, и их проявлений. Так тревогу могут считать возникающей обычно задолго до наступления опасности, в то время как страх — возникающим при её наступлении или незадолго до неё. Источник страха, как правило, считается осознаваемым и имеющим вполне конкретный характер (злая собака, предстоящий экзамен, грозный начальник), в то время как источник тревоги — неосознаваемым или не поддающимся логическому объяснению. Тревогу могут связывать с общим возбуждением организма (в частности симпатической нервной системы), а страх — с торможением деятельности и активацией парасимпатической нервной системы, а в больших дозах даже с парализацией человека. Тревогу могут считать проецированной в будущее, а источником страха — прошлый психотравмирующий опыт. И, наконец, тревогу могут считать социально обусловленной, а основой страха — биологические инстинкты.
В большинстве случаев все упомянутые различия между страхом и тревогой выводятся не экспериментальным путём, а задаются на уровне определений самими же исследователями. Это связано в первую очередь с тем, что большинство людей (а значит и испытуемых в экспериментах) очень по-разному представляют себе отличия тревоги от страха (если вообще представляют) и могут по-разному называть одно и то же чувство, а разные чувства — одинаково.
Как показали исследования Бернарда Вейнера и Курта Шнайдера, успешность деятельности у «тревожных» и «нетревожных» индивидуумов меняется в зависимости от разных условий. У тревожных личностей эффективность деятельности увеличивалась в большей степени, когда им сообщали об успехе их работы, в то время как «нетревожных» испытуемых гораздо больше стимулировало сообщение о неудаче в пробных экспериментах, особенно когда дело касалось трудных заданий. Из этих экспериментов авторы делают вывод, что лиц, опасающихся возможной неудачи, желательно стимулировать сообщениями об успехах (пусть даже незначительных) на промежуточных этапах работы, в то время как лиц, изначально нацеленных на успех, сильнее мотивирует информация о неудачах в ходе выполнения задания.
Люди значительно различаются между собой по уровню своей тревожности. Для измерения подобных индивидуальных различий в 1953 году в США Джанет Тейлор путём урезания MMPI создала методику под названием «Шкала проявлений тревоги Тейлор». Со временем исследователям стало ясно, что существует два типа тревожности: один — как более или менее устойчивая черта личности, и второй — как реакция индивидуума на угрожающую ситуацию. Хотя эти два типа тревожности представляют собой вполне самостоятельные категории, между ними имеется определённая связь. Как указывает Хайнц Хекхаузен, под воздействием беспокоящих и угрожающих человеку обстоятельств (боль, стресс, угроза социальному статусу и пр.) различия между высоко- и слаботревожными людьми проявляются резче. Особенно сильное влияние на поведение склонных к повышенной тревожности людей оказывает боязнь неудачи, поэтому такие индивидуумы особенно чувствительны к сообщениям о неуспехе их деятельности, ухудшающие показатели их работы. Напротив, обратная связь с информацией об успехе (даже вымышленном) стимулирует таких людей, повышая эффективность их деятельности.
Для лучшего различения личностной и ситуационной тревожности Чарльз Спилбергер создал два опросника: для определения личностной тревожности и для оценки ситуативной (реактивной) тревожности, обозначив первую как «Т-свойство», а вторую — как «Т-состояние». Личностная тревожность является более постоянной категорией и определяется типом высшей нервной деятельности, темпераментом, характером, воспитанием и приобретёнными стратегиями реагирования на внешние факторы. Ситуативная тревожность больше зависит от текущих проблем и переживаний — так, перед ответственным событием у большинства людей она значительно выше, чем в обычных ситуациях. Как правило, показатели личностной и ситуативной тревожности связаны между собой: у людей с высокими показателями личностной тревожности ситуативная тревожность в схожих ситуациях проявляется в большей степени. Особенно выражена такая взаимосвязь в ситуациях, угрожающих самооценке личности. С другой стороны, в ситуациях, которые вызывают боль или содержат другую физическую угрозу, индивидуумы, обладающие высокими показателями личностной тревожности, не проявляют какую-то особо выраженную ситуативную тревожность. Но если ситуация, провоцирующая возникновение тревожности, связана с тем, что другие люди ставят под сомнение самоуважение или авторитет индивида, различия в уровне ситуативной тревожности проявляются в максимальной степени. Исследователи показали, что чем настойчивее подчёркивается связь выполняемого задания с проверкой способности индивида, тем хуже справляются с ним «высокотревожные» испытуемые и тем лучше его выполняют «слаботревожные». Таким образом, повышенная тревожность, обусловленная страхом возможной неудачи, является приспособительным механизмом, повышающим ответственность индивидуума перед лицом общественных требований и установок. При этом, отрицательные негативные эмоции, сопровождающие тревожность, являются той «ценой», которую вынужден платить человек за повышенную способность чутко откликаться и, в конечном счёте, лучше приспосабливаться к социальным требованиям и нормам.
Гены, ассоциированные с проявлением тревоги
- Фрейд З. Торможение, симптом, тревога = Hemmung, Symptom und Angst. — 1925.
- Щербатых Ю. В. Психология страха. — М. : Эксмо, 2007.
- Мэй Р. Смысл тревоги = The Meaning of Anxiety / Ролло Мэй; пер. с англ. М. И. Заваловой и А. Ю. Сибуриной; терминолог. правка В. Данченка. — К. : PSYLIB, 2005.
Клиническая и специальная психология
2023. Том 12. № 2. С. 25–53
doi:10.17759/cpse.2023120202
ISSN: 2304-0394 (online)
Аннотация
Современные представления о слуховых галлюцинациях активизировали оценку голосов как значимых репрезентаций стресса межличностного травматического опыта. Цель исследования — верифицировать связь социальной тревоги, голосов, стыда и метакогнитивных стратегий и изучить особенности искажения внимания и когнитивной деятельности в конфликтной задаче с использованием социально-эмоциональных стимулов и обратной связи при социальной тревоге. Общую выборку составили 122 человека (32 мужчины и 90 женщин; Мвозр.=26,11 лет, SDвозр.=8,60 лет). В клиническую группу вошли 49 человек с субпсихотическими (n=28; 7 мужчин и 21 женщина, Мвозр.=24,54 лет, SDвозр.=5,59 лет) и психотическими симптомами (n=21, 12 мужчин и 9 женщин, Мвозр.=28,64 лет, SDвозр.=11,14 лет). Неклиническую группу составили 73 человека (13 мужчин и 60 женщин, Мвозр.=25,58 лет, SDвозр.=8,51 лет). В обеих группах испытуемые достоверно сообщали об объективации мышления, диссоциативных явлениях и голосах. Для участия в эксперименте была выделена подгруппа (n=31, 10 мужчин и 21 женщина, Мвозр.=19,87 лет, SDвозр.=1,22 лет), разделенная по уровню социальной тревоги: высокий (n=16, 4 мужчины и 12 женщин, Мвозр.=19,96 лет, SDвозр.=1,14 лет) и низкий (n=15, 6 мужчин и 9 женщин, Мвозр.=19,34 лет, SDвозр.=1,05 лет). Использовались следующие методики: русскоязычные версии методик «Подавление мыслей» и «Шкала руминации» в адаптации Дорошевой, Князева, 2017); Шкала страха негативной оценки (в адаптации Григорьевой, Ениколопова, 2016); авторские методики «Опросник психотических переживаний» (2023), «Опросник социальной тревоги и социального тревожного расстройства» (2016) и «Опросник само-сфокусированного внимания» (2016). После диагностики психологических параметров проводился айтрекинг-эксперимент с использованием модифицированной фланговой задачи Эриксенов. Было выявлено, что при «голосах» значимо выше супрессия мыслей (F(1;120)=11,11; p=0,001), руминации (F(1;120)=7,43; p=0,01), самофокусировка внимания (F(1;120)=3,85; p=0,05), социальная тревога (F(1;120)=7,30; p=0,01) и стыд (F(1;120)=21,62; p<0,001), чем при отсутствии такового опыта. Получено двухфакторное пространство (каждый фактор объясняет 30% дисперсии), отражающее метакогнитивные пути формирования голосов: 1) самофокусировка поддерживает социальную тревогу, стыд, тенденцию к подавлению мыслей и возникновению голосов; 2) выраженная супрессия мыслей и руминации, связанные со стыдом, усиливают вероятность возникновения голосов, при этом выявляемость социальной тревоги ослабевает. Определены достоверные различия (p<0,001) в группах с высокой и низкой социальной тревогой по параметрам глазодвигательной и поведенческой активности в айтрекинг-эксперименте (к примеру, общее время прохождения теста, общее количество фиксаций, время ответа после ошибочного решения, число фиксаций вне целевого стимула — центрального лица — и целевого стимула). В заключении делается вывод о необходимости дальнейших исследований для уточнения направленности взаимосвязей психологических параметров и опыта голосов.
Общая информация
Ключевые слова: социальная тревога, стыд, голоса, слуховые галлюцинации, самосфокусированное внимание, руминации, супрессия мыслей, внимание, фланговая задача Эриксенов, айтрекинг (eyetracking), эксперимент
Рубрика издания: Тревога и депрессия: симптомы, предикторы, последствия
Тип материала: научная статья
Финансирование. Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда (РНФ) в рамках научного проекта № 22-28-01310.
Принята в печать: 16.06.2023
Полный текст
Сравнение феноменологии СГ между клиническими и неклиническими выборками с СГ важно по нескольким причинам. Психотические расстройства включают определенную конфигурацию симптомов, которые взаимно влияют друг на друга, что делает более вероятным спутывающий эффект в понимании генеза и особенностей голосов (контента, взаимосвязи с неблагоприятным опытом отношений). Изучение психологической структуры СГ на неклинических выборках с меньшей вероятностью подвержено влиянию конфаундеров в виде сопутствующих симптомов. Маркеры и факторы развития и поддержания СГ на разных этапах могут быть качественно различными, а взаимосвязь с неблагоприятным социальным опытом и сопутствующими переживаниями могут с трудом определяться традиционными методами измерения на пике психотических переживаний.
Поскольку роль СТр в опыте СГ остается неясной, наряду со стыдом и метакогнитивными стратегиями (руминации, супрессия мыслей, самофокусировка), СТр также была включена нами в анализ склонности к голосам. Изучение механизмов искажения внимания при СТр в контексте склонности к голосам следует изучать в задаче, являющейся моделью «реальной практической ситуации» жизнедеятельности, включающей провокацию тревоги, стыда как переживания ошибки, неуспеха и поведения по их преодолению. Этим требованиям отвечает модифицированная фланговая задача Эриксенов, в которой воссоздаются конфликтные многозадачные условия, присущие реальной жизни.
Цель исследования — верифицировать связь опыта СГ с СТр и стыдом, исследовать структуру взаимосвязей СГ, СТр, стыда и метакогнитивных стратегий и проанализировать особенности искажения внимания и когнитивной деятельности в конфликтной задаче с использованием социально-эмоционального материала и оценочной обратной связи при высоком и низком уровнях СТр. В исследовании проверялись следующие гипотезы:
1. опыт голосов сопряжен с переживанием негативных социальных эмоций в ответ на неблагоприятный социальный опыт (СТр и стыд), а также с метакогнитивными стратегиями его обработки (самосфокусированное внимание, супрессия мыслей, руминации);
2. социальные эмоции, преломляясь метакогнитивными стратегиями обработки неблагоприятного социально-эмоционального опыта, образуют два типа стыда — внешний (сопряженный с самосфокусированным вниманием и более выраженной СТр) и внутренний (сопряженный с супрессией и руминациями); оба ассоциированы с разными путями формирования голосов;
3. при высокой СТр в условиях конфликтной фланговой задачи Эриксенов с использованием стимулов-экспрессий наблюдается типичный стиль искажений внимания (многозадачность, бдительность к угрозам), проявляемый в особой глазодвигательной и поведенческой активности: в увеличении времени ответа после ошибки, увеличении времени решения теста и количества фиксаций, в том числе вне целевого стимула.
Материал и методы
Выборку исследования составили участники онлайн-опроса, а также пациенты Алтайской краевой клинической психиатрической больницы имени Ю. К. Эрдмана. Проанализированы результаты тестирования 122 человек (32 мужчины и 90 женщин в возрасте 18–55 лет, Мвозр.=26,11 лет, SDвозр.=8,60 лет). По психическому статусу выборка разделена на две группы: неклиническую (n=73, 13 мужчин и 60 женщин в возрасте 18–55 лет, Мвозр.=25,58 лет, SDвозр.=8,51 лет) и клиническую (n=49, 19 мужчин и 30 женщин в возрасте 18–49 лет, Мвозр.=26,88 лет, SDвозр.=8,76 лет). Последнюю мы разделили на две клинические группы; согласно МКБ-10, в нее вошли пациенты: 1) с расстройствами аффективного спектра (n=28, 7 мужчин и 21 женщина в возрасте 18–38 лет, Мвозр.=24,54 лет, SDвозр.=5,59 лет), а именно 16 человек со смешанным тревожным и депрессивным расстройством (F41.2), 12 — с депрессивным эпизодом (F32.0); 2) с расстройствами психотического спектра (n=21, 12 мужчин и 9 женщин в возрасте 18– 49, Мвозр.=28,64 лет, SDвозр.=11,14 лет): 12 человек с параноидной шизофренией (F20.0), 5 — с шизоаффективным расстройством (F25.0) и 4 человека с шизотипическим расстройством (F21.0).
Критерием включения пациентов в исследование выступало достижение состояния ремиссии, связанное с восстановлением критики к своему состоянию, что предполагает бóльшую возможность осмыслить предлагаемые тестовые вопросы и оценить собственные ощущения и переживания, вызванные ими. Критерием исключения являлось когнитивно-мнестическое снижение пациентов. Кроме того, каждый участник имел право пройти опрос только в ознакомительных целях, указывая, что его результаты не будут подвергнуты обработке.
Распространенность субпсихотических и психотических переживаний, в том числе СГ и командных голосов, в неклинической и двух клинических (аффективный и психотический спектры) выборках
Для участия в айтрекинговом эксперименте с целью обнаружения искажений внимания при СТр и склонности к голосам из неклинической выборки с помощью Опросника социальной тревоги и социального тревожного расстройства были отобраны испытуемые (n=31, 21 женщина и 10 мужчин в возрасте 18–22 года, Мвозр.=19,87 лет, SDвозр.=1,22 лет), составившие две подгруппы: с высоким (n=16, 12 женщин и 4 мужчины в возрасте 18–22 года, Мвозр.=19,96 лет, SDвозр.=1,14 лет) и низким (n=15, 9 женщин и 6 мужчин в возрасте 18–22 года, Мвозр.=19,34 лет, SDвозр.=1,05 лет) уровнями СТр. В группе с высокой СТр 31,05% испытуемых отметили наличие голоса «внутри головы или рядом», 13,64% — опыт командных голосов; в группе с низкой СТр — 10,33% и 10,04% соответственно.
1. Авторский Опросник психотических переживаний (О. А. Сагалакова, Д. В. Труевцев, О. В. Жирнова, в печати) направлен на измерение общего показателя данных переживаний и отдельных их составляющих. Включает три шкалы: Объективация мышления и дефицит контроля; Отчуждение и интрузивные феномены; Психический автоматизм. Опыт голосов фиксировался как компонент последних двух шкал. Пункты оценивались по четырехбалльной шкале Ликерта от «неверно» до «верно». По аналогичной шкале определялась выраженность социальных эмоций, в т.ч. стыда, в отношении необычных переживаний. В настоящем исследовании α-Кронбаха общего показателя составляет 0,90.
Испытуемые должны идентифицировать за минимально возможное время экспрессию с помощью соответствующих стрелок на клавиатуре (стрелка влево — радость, вниз — нейтральное выражение, вправо — гнев). Обратная связь «ошибка» (рис. 1) после предъявления ряда стимулов появлялась в течение 500 мс при неверной идентификации центральной экспрессии, «верно» — при корректной. Каждая из возможных комбинаций демонстрировалась три раза (всего 27 испытаний). Для обеспечения условия ошибочного решения и константности ее появления в задачу было включено условие — псевдоошибка, появлявшаяся в последнем сегменте цикла и независимо от правильности решения.
Рис. 1. Схема предъявления стимулов (пример с обратной связью «ошибка»)
В ходе эксперимента фиксировалась информация: стимул (порядок лицевых экспрессий), время и правильность ответа, глазодвигательная активность (частота дискретизации 250 Гц), поведенческие характеристики принятия решений в разных условиях.
Анализ данных. Результаты рассчитались в программах JASP v. 0.16.4, IBM SPSS Statistics v. 26 и Statistica v. 12. Использовались корреляционный анализ Пирсона, факторный анализ, дисперсионный анализ, пост-хок тест (метод LSD), t-критерий Стьюдента.
Результаты
Результаты психологического тестирования. Распределение шкал опросников соответствовали нормальному, параметры асимметрии и эксцесса по модулю колебались в пределах от 0 до 1. По шкале Психический автоматизм Опросника психотических переживаний асимметрия и эксцесс более выражены в силу меньшей встречаемости явления в выборке (по модулю <2).
Выявлены различия по полу в самосфокусированном внимании (F(1;120)=5,10; p=0,03) и супрессии мыслей (F(1;120)=4,33; p=0,04) — показатели данных метакогнитивных стратегий значимо выше у женщин, чем у мужчин. Выраженность СТр (F(1;120)=3,20; p=0,08), руминаций (F(1;120)=0,50; p=0,48), стыда (F(1;120)=2,37; p=0,13), голосов (F(1;120)=2,33; p=0,13) и командных голосов (F(1;120)=0,95; p=0,33) у мужчин и женщин не различались. Для молодых людей, в отличие от старшей выборки, характерно более выраженное самосфокусированное внимание (F(1;120)= 6,86; p=0,01). Возрастоспецифичные различия по показателям СТр (F(1;120)=3,96; p=0,06), супрессии мыслей (F(1;120)=3,90; p=0,06), руминаций (F(1;120)=0,17; p=0,68), стыда (F(1;120)=0,86; p=0,36), голосов (F(1;120)=0,04; p=0,84) и командных голосов (F(1;120)=0,17; p=0,68) не были обнаружены.
Сравнение выраженности опыта СГ (голоса «внутри головы») в двух клинических и неклинической группах с помощью дисперсионного анализа показало значимое различие трех выборок (F(2;119)=4,4; р<0,01), однако применение пост-хок теста для попарного сравнения средних значений выявило отсутствие достоверных различий между неклинической и клинической (расстройства аффективного спектра) группами (разность средних: MD=0,06; р=0,75) и достоверное отличие от клинической группы (расстройства психотического спектра) первых двух выборок (MD=0,60–0,70, р<0,05). Пациенты клинической выборки с расстройствами психотического спектра значимо чаще отмечали опыт голосов, в т.ч. командного характера; имели развернутые СГ, характерные для психоза, которые по интенсивности отличались от обманов восприятия, встречающихся в норме и при субпсихотических состояниях.
Выявлены прямые корреляции между СТр, с одной стороны, стыдом (r=0,31; р=0,001) и метакогнитивными стратегиями — самофокусировкой, руминациями, супрессией мыслей (r=0,50–0,81; p=0,01–<0,001), — с другой стороны.
Однофакторный дисперсионный анализ показал, что степень актуализации метакогнитивных стратегий — супрессии мыслей (F(1;120)=11,11; p=0,001), руминаций (F(1;120)=7,43; p=0,01) и самофокусировки (F(1;120)=3,85; p=0,05), а также уровень СТр (F(1;120)=7,30; p=0,01) и переживание стыда (F(1;120)=21,62; p<0,001) — значимо выше при наличии опыта голосов по сравнению с отсутствием такового (рис. 2).
Рис. 2. Средние значения психологических параметров при наличии и отсутствии голосов
Примечание. С Тр — социальная тревога; СФВ — самосфокусированное внимание. * — различия достоверны при p<0,05; ** — при p<0,01; *** — при p<0,001.
В факторном анализе выбор метода вращения объясняется поиском оптимальной для интерпретации структуры факторного пространства. Факторы часто не являются независимыми, использование степени ортогональности обусловлено конкретными данными. При факторизации (косоугольное вращение Облимин) параметров СТр, перечня метакогнитивных стратегий (самосфокусированное внимание, руминации, супрессия), стыда и опыта голосов образуется двухфакторная структура: 1) самосфокусированное внимание (факторная нагрузка: 0,75) поддерживает СТр (0,74), стыд (0,63) и тенденцию к супрессии мыслей (0,50), к формированию голосов (0,46); 2) выраженная супрессия мыслей (факторная нагрузка: 0,89) и руминации (0,77), связанные со стыдом (0,47), усиливают вероятность возникновения голосов (0,44), а выявляемость СТр ослабевает (0,34). Корреляция факторов достаточно высокая, они не являются независимыми (r=0,49); каждый фактор объясняет 30% дисперсии (табл. 2).
Факторный анализ параметров СТр, стыда, метакогнитивных стратегий и опыта голосов
Примечание. Жирным шрифтом выделены значимые для анализа структуры факторные нагрузки (мера величины вклада в фактор).
Результаты айтрекинг-эксперимента. В исследуемых выборках (высокий и низкий уровни СТр) различий по возрасту в отношении анализируемых психологических параметров не было обнаружено. Выявлены различия по полу в выраженности страха негативной оценки (F(1;29)=7,36; p=0,01) — данный параметр значимо выше у женщин, чем у мужчин.
В таблице 3 представлены параметры оценки глазодвигательной и поведенческой активности при высокой и низкой СТр, которые фиксировались в эксперименте. Общее время прохождения теста, средняя длительность фиксаций, общее время реакции, количество фиксаций на стимулах, в том числе количество фиксаций на центральном и особенно вне центрального лица, число ошибок в условиях конгруэнтных и неконгруэнтных стимулов, время ответа после ошибки, а также средняя длительность фиксаций (особенно вне центрального лица) статистически значимо выше в группе с высокой СТр по сравнению с низкой. Различия не достигают уровня статистической значимости по двум параметрам: числу ошибок на конгруэнтные стимулы (р=0,07) и медианной длительности фиксаций на центральном, определенном задачей как целевое, лице (р=0,10). Однако в обоих случаях присутствует тенденция к увеличению данных показателей при повышении СТр. В среднем и при низкой, и при высокой СТр внимание концентрируется на целевом объекте, а число ошибок при условии конгруэнтного стимула незначительно в обеих группах. Вместе с тем в группе с высокой СТр испытуемые совершают большее число ошибок при условии неконгруэнтных стимулов, а медианная длительность фиксаций (наиболее частые показатели по группе) оказывается выше, чем при низкой СТр.
Средние значения и t-критерий Стьюдента параметров оценки глазодвигательной
и поведенческой активности в группах с высокой и низкой СТр
Среднее общее количество фиксаций выше при высокой СТр по сравнению с низкой, особенно при условии неконгруэнтных стимулов, включающих гневные лица (AAHAA, HHAHH), а также условии конгруэнтного стимула с враждебной экспрессией (AAAAA). Наименьшее среднее количество фиксаций наблюдается при условиях, включающих нейтральные и радостные лица без комбинации с гневом, — NNHNN, NNNNN, HHHHH. Достоверность различий общего числа фиксаций вне зависимости от отдельных условий в группах с высокой и низкой СТр подтверждена статистически (t=11,02; р<0,001) (табл. 3; рис. 3).
Рис. 3. Общее количество фиксаций (средние значения)
Примечание. Представленные различия между группами с высокой и низкой уровнями социальной тревоги (СТр) достоверны (p<0,001).
Если при низкой СТр неконгруэнтные стимулы вызывают реакцию ускоренного ответа, то при высокой — чаще замедления (отрицательный эффект контраста). Дисперсионный анализ (для смешанных факторных планов, план 2х2) позволил подтвердить эффект взаимодействия «СТр х Конгруэнтность» (F(1;27)=4,7; р<0,05). Конгруэнтные стимулы лучше распознаются в обеих группах, в то время как неконгруэнтные — хуже при высокой, но не низкой СТр. Медианная длительность фиксаций (мс) за пределами центрального лица оказывается несколько выше, чем на центральном лице (t=22,16; р<0,001) у участников с высокой СТр, при этом средние значения времени фиксаций минимальны при конгруэнтных стимулах, не вызывающих активацию мониторинга угроз, и достигают максимума при условии AAHAA.
Количество фиксаций за пределами центрального лица при высокой СТр выше, чем при низкой (t=42,43; р<0,001), и в среднем повышается при всех условиях, в которых дистракторами выступает гневное лицо. При контрасте флангов, при предъявлении радостного лица и цели — гневного лица — среднее количество фиксаций вне целевой экспрессии и на ней становится одинаковым. При низкой СТр целевое внимание избирательно к целевым стимулам, количество фиксаций вне центрального лица минимально. Число фиксаций при высокой СТр на центральном лице вне зависимости от стимула выше, чем при низкой СТр (t=11,35; р<0,001) (рис. 4). В группе с низкой СТр значимо выше число фиксаций на целевом лице, внимание не отвлекается на дистракторы (t=9,51; р<0,001), в то время как высоко социально тревожные участники действуют в режиме многозадачности: распределяют внимание как на приоритетном стимуле, так и вне его — на фланговые лицевые экспрессии. Количество фиксаций по целевым и нецелевым областям интереса фактически идентично (t=0,38; р=0,71). Отсутствие различий в данном случае — не показатель дефекта избирательности, но индикатор многозадачности в условиях особых социально эмоциональных стимулов, бдительности к социальным угрозам. Средние значения фиксаций как показателя отклонений внимания на негативные (гневные) дистракторы при высокой СТр максимальны.
Рис. 4. Количество фиксаций по областям интереса в условиях разных стимулов
Примечание. Ц Л — центральное лицо; СТр — социальная тревога. Представленные различия в фиксациях вне ЦЛ и на ЦЛ между группами с низкой и высокой социальной тревогой достоверны вне зависимости от стимула (p<0,001).
Обсуждение
Факторная модель опыта голосов, переживания стыда в комбинации с социальной тревогой и метакогнитивными стратегиями продемонстрировала пути формирования СГ. Факторы представляют паттерны формирования голосов в рамках типов значимой социальной эмоции — стыда (наиболее «галлюциногенное» переживание) как индикатора неблагоприятного социального опыта (внешний и внутренний стыд) и СТр — преломляющиеся комплексом метакогнитивных стратегий (с доминированием или самосфокусированного внимания, образуя переживание неполноценности в глазах других, или супрессии с руминациями, провоцируя восприятие себя как неполноценного). Снижение интенсивности СТр, наряду с усилением процессов подавления внутренних ментальных явлений (второй фактор), по всей видимости, может выступать маркером более выраженных СГ.
Важно отметить, что с пунктами, определяющими страх негативной оценки и самосфокусированное внимание, более согласны оказались молодые девушки, что, по всей видимости, представляет собой культурно-специфичную особенность: больше усвоенных экспектаций и правил в отношении самопредъявления провоцируют более выраженную ориентированность на внешние оценки как способ профилактики неблагоприятного социального опыта. В свою очередь страх негативной оценки может проявляться в виде повышенной избирательности в отношении образа себя в глазах других.
Изучение стратегий искажения внимания при СТр и склонности к голосам раскрывает психологические нюансы дезорганизации деятельности. Многозадачность — закономерное искажение внимания как результат интенсивной метакогнитивной обработки информации в когнитивной задаче при СТр. Распределение внимания на стимулы вне целевого приоритета (центральное лицо в ряду стимулов) вызвано использованием социально-эмоциональных стимулов во фланговой задаче. При высокой СТр на общее количество фиксаций влияет не только конгруэнтность стимула, но и комбинация лицевых экспрессий. Нейтральные фланги оказывают умеренный стабилизирующий эффект даже при условии цели — гневное лицо, в то время как радостное лицо на флангах обладает организующим эффектом на деятельность только в случае, если нет контраста с центральной эмоцией. Гневное лицо (воплощение критикующего, враждебного отношения) в большинстве условий вызывает усиление бдительности к угрозам, замедление выполнения задачи и отклонение внимания от цели. Неконгруэнтное сочетание контрастных эмоций вызывает наибольшее усиление мониторинга угрожающих стимулов. Обнаружено большее число фиксаций, в том числе вне целевого центрального лица; наблюдаются бóльшая общая длительность фиксаций, увеличение времени ответа после ошибки и времени решения теста. Число фиксаций вне и на центральном лице при высокой СТр, в отличие от низкой, уравнено, что говорит о многозадачности, бдительности к дистракторам на флангах, однако это не означает ослабления целевого мотива деятельности, скорее, эмоциональную сверхвовлеченность в разные компоненты задачи в силу социально-эмоциональной нагруженности стимулов.
Рассматриваемые феномены требуют исследования и методологического осмысления, уточнения психометрических процедур в отношении измерения психотического опыта. Поскольку все рассматриваемые факторы являются характеристиками субъекта, выводы о причинно-следственных связях сделаны на уровне интерпретации, при анализе статистических фактов мы использовали преимущественно констатирующие формулировки о наличии различий или взаимосвязи явлений, но направленность связей проясняется в экспериментальном исследовании, где моделирование стресса ошибки и включение социальных стимулов показали характерные поведенческие сдвиги, связанные с искажением внимания и дезорганизацией деятельности, а также при анализе современных научных представлений о СГ.
Опыт командных голосов встречался преимущественно в клинической выборке. Контент голосов измерялся по ответам анкеты, корреляциям с пунктами, шкалами, общим баллом по СТр. Целесообразно использовать самостоятельный опросник для идентификации содержания и характеристик СГ. Для дальнейшего изучения различий особенностей искажения внимания в айтрекинг-эксперименте с модифицированной фланговой задачей перспективно включить пациентов с диагностированными психотическими расстройствами, хотя часть выборки с высокой СТр сообщали о наличии психотических переживаний, имели опыт СГ.
Индивидуальный опыт (например, профессиональный) взаимодействия с условно стрессовым материалом (эмоции на лицах) может снижать обнаруженные экспериментальные эффекты. Несмотря на согласованность данных, анализ индивидуальных траекторий поведенческого рисунка в тесте показывает индивидуальную вариативность реагирования, указывающую на вероятное влияние дополнительных переменных.
Выводы
1. Социальные эмоции (социальная тревога, стыд), а также метакогнитивные стратегии обработки социально значимого опыта (супрессия мыслей, руминации и самосфокусированное внимание) значимо связаны с голосами.
2. Получены два пути формирования «голоса», образованные различными взаимосвязями социальных эмоций и метакогнитивных стратегий: 1) внешний стыд, сопровождаемый социальной тревогой и самосфокусированным вниманием, определяет склонность к СГ; 2) внутренний стыд, поддерживаемый руминациями и супрессией мыслей, на фоне снижения социальной тревоги провоцирует развитие СГ.
3. При высокой социальной тревоге и склонности к голосам в конфликтной фланговой задаче Эриксенов с использованием коммуникативного типа стимулов (лицевые экспрессии) обнаруживаются искажения внимания — многозадачность и бдительность к угрозам. Данный тип обработки социально значимой информации проявляется в особой глазодвигательной и поведенческой активности (увеличение времени решения теста и времени ответа после ошибки, количества фиксаций, в том числе вне целевого центрального лица). Обратная связь об ошибке усиливает дезорганизующий эффект на деятельность.
4. Несмотря на наличие обнадеживающих теоретических и эмпирических данных о связи психологических параметров при голосах, в науке до сих сохраняется неопределенность в интерпретации направленности и системности взаимосвязей, поэтому требуются дальнейшие исследования для их уточнения.
Литература
Всего: 323
В прошлом месяце: 47
В текущем месяце: 0
Скачиваний
Всего: 122
В прошлом месяце: 21
В текущем месяце: 0
Человечество, вступив в третье тысячелетие, наряду с невиданными достижениями в области технического прогресса приобрело новые источники страха за свое существование. Если прошлый век прошел под знаком угрозы ядерной войны, которая все-таки была гипотетической, то страх терроризма, СПИДа и других новых болезней имеет вполне реальную основу. Ни один человек, независимо от возраста и социального статуса, не застрахован от того, чтобы стать жертвой очередной террористической акции, которые совершаются на планете почти ежедневно.
В нашей стране к этим тревогам добавляются страхи, связанные с экономической необеспеченностью большей части населения, а также с криминальной обстановкой в стране. Дети и подростки в силу их эмоциональной восприимчивости с особой силой переживают все эти страхи, которые, накладываясь на традиционные детские фобии, могут приводить к серьезным нарушениям их эмоциональной сферы вплоть до невротических расстройств. В связи с этим изучение детских и подростковых страхов, а также личностных факторов, которые предрасполагают к ним, представляется нам актуальной и практически значимой психологической проблемой.
Многие страхи сохраняют свою силу и могут проявляться на протяжении всей жизни человека, от младенчества до старости. В то же время каждый возрастной этап развития имеет свою специфику переживания и проявления страхов. В исследованиях разных авторов выделен ряд страхов, типичных для детского и подросткового возраста, хотя они обусловлены культурными и национальными факторами.
Анализ исследований детских и подростковых страхов позволяет заключить, что основная часть переживаемых страхов закладывается в детстве, но при этом каждый возрастной этап развития характерен проявлением определённых видов страха.
Одним из направлений изучения страхов является исследование личностных и ситуационных факторов, обусловливающих их возникновение. В качестве личностных детерминант страха чаще всего рассматриваются тревожность, нейротизм и агрессивность.
Все авторы склонны считать, что между склонностью к переживанию страхов и тревожностью существует позитивная связь, но не всегда на основе знания уровня тревожности личности можно предсказать вероятность возникновения у нее эмоции страха в конкретной жизненной ситуации, поскольку здесь большую роль играют и другие личностные и ситуативные детерминанты.
Взаимосвязь агрессивности и страха имеет более сложную природу.
Подводя итоги этому короткому обзору исследований, посвященных страху, можно сказать, что, несмотря на большое число исследований тревоги и страха в зарубежной и отечественной психологии, существует много неясностей относительно степени выраженности разных страхов у подростков, а также их личностной обусловленности.
В связи с этим цель данной работы состояла в исследовании страхов подростков и их обусловленности тревожностью, нейротизмом и агрессивностью. Данная цель конкретизировалась решением следующих задач:
Для диагностики страхов применялся опросник «Виды страха», разработанный И. П. Шкуратовой. Он содержит тридцать шесть факторов, вызывающих переживание страха. Все эти факторы сгруппированы в пять групп: а) фобии, б) учебные страхи, в) социальные страхи, г) криминальные страхи, д) мистические страхи. Испытуемый должен оценить, насколько данный фактор провоцирует у него чувство страха, пользуясь шкалой от 0 до 4 баллов: 0 — такого страха у меня никогда не было; 1 — такой страх у меня был однажды; 2 — такой страх у меня был несколько раз; 3 — периодически такой страх у меня возникает; 4 — этот страх меня преследует постоянно.
Для выявления возрастной динамики страхов использовалась методика «Свободное описание страхов» (СОС), разработанная И. П. Шкуратовой и В. В. Ермаком. В ней испытуемым предлагалось в свободной форме описать свои страхи в трёх временных измерениях: в прошлом, настоящем и будущем. Испытуемый отвечал на следующие вопросы. Чего я боялся, когда был маленьким? Чего я боюсь сейчас? Чего я боюсь в будущем?
Обработка осуществлялась с помощью контент-анализа ответов путем отнесения каждого страха к одной из пяти вышеуказанных групп.
В качестве объекта исследования выступили 60 учащихся 11-х классов (30 юношей и 30 девушек).
